Нам предстоит научиться не писать «Я» с маленькой буквы. Обед с психологом Светланой Ройз
За кофе с тортом знаменитый семейный психолог называет типичные проблемы взрослого украинца и дает советы, как с этим жить.
С амый узнаваемый семейный психолог страны Светлана Ройз легко соглашается на интервью и предлагает встретиться в ресторане Картата Потата на улице Пушкинской в центре Киева.
Интерьер заведения случайный посетитель оценит не сразу. Главный его акцент — стены. Задолго до ресторана здесь был старый советский гастроном, облицованный добротной, хоть и потускневшей кафельной плиткой. Ее, а также фирменные советские прилавки хозяйка ресторана — телеведущая Дарья Малахова — решила оставить.
— Картата Потата — пример того, как важно не разрушать пространство, а дать ему возможность раскрыться. С детьми, кстати, то же самое, — тут же напоминает о своих профессиональных возможностях Ройз, с которой мы встречаемся уже внутри заведения. Это ее любимое место в Киеве, поэтому без лишних раздумий мы выбираем столик у большого окна во внутренний двор.
Член Профессиональной психотерапевтической лиги, психолог и автор нескольких книг, посвященных практической психологической помощи родителям и детям, Ройз практикует более 16 лет. За это время психологическая помощь наконец‑то избавилась от клейма «помощи психически больным людям», а украинцы постепенно начали привыкать к мысли о том, что посещение психолога — это такой же важный и обыденный шаг, как, например, визит к стоматологу.
О знаменитости Ройз свидетельствует тот факт, что среднее число тех, кто приходит послушать ее на открытых семинарах, давно перевалило за тысячу. А ее книгами интересуются как минимум половина родителей страны.
Даже не заглядывая в меню, Ройз рекомендует мне попробовать здешний рыбный салат нисуаз, сама же останавливает выбор на торте по авторскому рецепту заведения и латте. Практически сразу на нашем столе появляются бокалы с водой.
— Редкий для киевских ресторанов жест внимания, — замечает Ройз.
В ы консультируете уже 16 лет, — говорю я, ухватившись за прозвучавшую ранее цифру.— Как за эти годы изменился приходящий к вам за советом родитель?
— Прекрасно помню первые запросы, — оживляется Ройз.— Приходит, например, мама с ребенком и говорит: загипнотизируйте его, чтобы мясо ел. Я спросила, зачем ей это нужно. Оказалось, муж пригрозил разводом из‑за того, что она неправильно воспитывает ребенка.
Ребенок всегда оказывается на острие семейной системы, и свои проблемы взрослые, часто того не замечая, решают посредством детей, говорит Ройз.
И тут же приводит другой пример: мать боится отдавать ребенка в садик. Оказывается, тут же ей придется вновь выходить на работу, а она к этому не готова.
— Раньше в таких ситуациях родители отказывались признавать, что они — настоящие клиенты, и просили что‑то сделать с ребенком, а сегодня многие из них приходят не только за простыми ответами, но и за вопросами для дальнейшей работы над собой. А это значит, что мы сами стали взрослее и вышли из возраста людей, которые хотят, чтобы их проблемы решались кем‑то другим без их собственного участия.
— Кажется, мы всем обществом выходим из этого возраста, — замечаю я.
— Сегодня все больше людей из поколения 30−40‑летних становятся взрослыми не только по паспорту, но и по совершаемым поступкам, — подхватывает Ройз.
— А если описать психологический портрет украинцев 30−40 лет, что это будут за люди? — спрашиваю я, пока официант ставит на стол латте для Ройз и чай для меня.
— Есть такой психологический афоризм: единственная награда за то, что вы стали хорошими мальчиками и девочками, — это депрессия, — немного помолчав, отвечает 40‑летняя Ройз.— И это слова о нашем поколении.
По ее мнению, многие из нынешних 30‑летних живут под гнетом образа хороших мальчиков и девочек. Такими хотели видеть их родители. Для них было важно, чтобы дети могли встроиться в общество и стать успешными — не для развития, а для безопасности и выживания. Потому они больше заботились о знаниях и дипломах детей, чем об их чувствах.
И сегодня, когда воспитанный таким образом человек покупает уже своим детям множество игрушек, он часто приобретает их самому себе, своему внутреннему ребенку. Точно так же объяснимы страхи нынешних родителей о том, что ждет ребенка в садике или в школе. Современные дети хорошо умеют говорить «нет» и постоять за себя. А страх за детей основан на собственном жизненном опыте 30‑летних, их детской неуверенности.
— А еще нашему поколению предстоит научиться с гордостью говорить «Я» и не писать его с маленькой буквы, — говорит Ройз. Она часто дает своим взрослым пациентам на дом письменные задания, где нужно написать свое имя. Оказывается, многие пишут его с маленькой буквы.
— То, о чем мы сейчас говорим, явно противоречит тезису, что это поколение взрослеет, — замечаю я.
— А вот тут начинается самое интересное, — улыбается Ройз.— Взрослеть нам помогают наши собственные дети. Они ведь совсем другие. Например, поколение 2000‑х — это дети мотивации, они ничего не будут делать, если им не аргументировать, зачем это нужно. Они идут за авторитетом, а не за авторитарным человеком. Вместе с ними меняемся мы сами.
Тут же психолог заявляет, что дети не могут быть счастливее родителей. И главное, что мы можем сделать для своих детей, — это самим быть счастливыми. «Смотрите, я даже стала тише говорить, так это важно», — улыбается она.
В этот момент официант приносит блюда. «Посмотрите, как красиво», — восхищается своим тортом и моим салатом Ройз.
Едва я заношу вилку над кусочком тунца, моя собеседница предлагает показать простую психотерапевтическую практику. Из зубочистки и салфетки Ройз собирает небольшой самолетик и сдувает в мою сторону. «В работе психолога материалом для работы может стать все что угодно», — говорит она.
Я недоуменно замираю.
— Вот видите, вы в замешательстве. Иногда взрослых тоже важно переключать на их детские чувства и эмоции, — довольна произведенным эффектом Ройз.
Я перевариваю информацию, а она уже дает полезные советы. Оказывается, простая дыхательная гимнастика повышает концентрацию внимания и помогает сбросить ненужную агрессию. Упражнения, где выдох дольше вдоха, полезны маленьким детям, особенно тем, кто испытывает стресс или волнение, последствия тяжелых родов.
Сейчас для стресса много поводов, замечаю я и, пользуясь случаем, спрашиваю Ройз, как бы она советовала говорить с детьми о сложных и болезненных вещах — например, о войне.
— Прежде всего важно спросить самого себя: а что я знаю и понимаю о войне и насколько мои собственные знания устойчивы? А также насколько я спокоен, когда говорю о войне, — объясняет Ройз.
По ее мнению, разговор на любую сложную тему — секс, смерть, война, насилие — важно начинать из точки покоя и уверенности родителя в том, о чем он говорит.
О тставляя пустой чайник, я спрашиваю свою собеседницу о школьной реформе, которая вступила в силу с нового учебного года.
— У меня много надежд на это реформу, ведь она ставит внимание к потребностям ребенка в центр образования, — оживляется Ройз. И тут же оговаривает, что ее очень смущает сопротивление этой реформе значительной части преподавателей.
— Срабатывает профессиональное упрямство?
— Да не в упрямстве дело, — вздыхает Ройз.— Тут вопрос психологического ресурса. У молодых преподавателей этот ресурс есть, а у человека, проработавшего в школе многие годы, его обычно мало.
По ее мнению, одна из причин сопротивления кроется в том, что нынешняя реформа часть ответственности и контроля за процессом образования передает самому ребенку.
— Это вопрос власти, а многие опытные педагоги этой властью пожертвовать не готовы. Стремление ее удержать — это ведь теневая сторона любого лидера: в образовании, психологии, политике, — рассуждает моя собеседница.
— И опять, обсуждая проблемы детей, мы возвращаемся к проблемам взрослых.
— А это не совпадение, — улыбается Ройз. — От того, как существует микрокосм семьи, зависит макрокосм общества, это очень взаимосвязанные вещи.
Секунду помолчав, она продолжает:
— Наверное, пройдет около пяти лет, прежде чем нынешняя реформа интегрируется в школьную систему. Родителю важно, набравшись терпения, помогать преподавателю, а не давить на него.
— Вы думаете, у родителей найдется терпение?
— Взрослый человек умеет и может терпеть и ждать, — строго говорит Ройз.— Он понимает необходимость ожидания. А ребенок стремится к сиюминутным удовольствиям, чтобы сразу стало хорошо. Вот сейчас мы все переживаем детский вау-эффект от того, что реформа хорошая, а ведь воплощение задуманных школьных изменений — это долгая и терпеливая работа.
— Наш тест на взрослость? — улыбаюсь я.
— Да, и уж точно не последний, — отвечает психолог.
Пять вопросов Светлане Ройз:
— Ваше наибольшее достижение?
— Я не могу говорить об этом как о достижении, но самая большая радость и большой дар — это мои дети.
— Ваш наибольший провал?
— То, что я до сих пор не могу полноценно говорить на украинском языке, выступая на публике.
— На чем вы передвигаетесь по городу?
— В основном на такси.
— Какая книга из недавно прочитанных произвела на вас наибольшее впечатление?
— Недавно я перечитывала Виктора Франкла Человек в поисках смысла. Идеи Франкла, его логотерапия — это то, что интегрировано в мою профессиональную систему и жизнь.
— Кому бы вы не подали руки?
— Я не подаю руки, но обнимаюсь. И либо делаю это, либо нет. Но обнимаюсь я с теми, кого могу прижать к сердцу. Людей, которых я не могу прижать к сердцу, к сожалению, тоже очень много.
Этот материал опубликован в № 34 журнала НВ от 16 сентября 2016 года
