Современное индивидуалистическое общество, слепо сосредоточенное на успешном успехе и личной ответственности, часто забывает о том, что мы, люди, — продукт не только наших собственных поступков и выборов, но и более широкого социального контекста, в том числе и исторического. Еще реже говорят о том, что наши физические тела тоже возникают и существуют не в вакууме, а являются продуктом коллективного прошлого, его отражением, и очень честным таковым. Безжалостным.
Например мы, толстые женщины. Нам из каждого утюга твердят, что наш вес — это наш стыд, наша вина, наша ответственность. Личная, нераздельная. «Надо просто» меньше жрать, больше бегать, «следить за собой», быть осторожной. Но мало кто вспоминает про тени, стоящие за спиной у каждой из нас. Тени голодающих, совсем не забытых предков. Тени родственников-жертв Голодомора, тени блокадных бабушек, дедушек из концентрационных лагерей, тени умерших от голода младенцев, тени женщин, плачущих над умирающими детьми и стариками. Целые села, целые города отчаявшихся, голодных людей стоят за нами. И не просто стоят, о нет. Они тянут к нам руки, не отпускают, зовут.
Травма голода — одна из самых страшных, неисцелимых
Почти каждая женщина (и не только женщина) среднего возраста имеет в багаже пищевое насилие. Кого-то кормили с ремнем, кого-то привязывали к стулу, кому-то часами не разрешали встать из-за стола, пока с него не исчезнет последняя крошка, кого-то насильно кормили до рвоты, кого-то кормили рвотой. Кому-то не разрешали выбросить ни кусочка еды, кого-то кормили тухлятиной, кому-то надевали недоеденные тарелки на голову, кого-то стыдили до слез за пищевые привычки. И даже если не доходило до таких крайностей, почти для всех нас, в каждой из наших семей, еда была самым главным, часто единственным выражением любви и тепла. Потому что в обществе, пережившем многократную травму голода, нет дара ценнее, чем пища, потому что для умирающего от голода пища — это сама жизнь. Ее пульс, ее эликсир. Самое дорогое, что можно дать другому.
Травма голода — одна из самых страшных, неисцелимых. Голос пережитого голода звучит громче, чем плач живого, уязвимого ребенка рядом, которого привязывают, порют, наказывают и стыдят. Многие из нас были этими детьми. Детьми, до которых дотянулись костлявые руки умерших. Детьми, которых так отчаянно пытались спасти, выкормить, которым пытались по-своему подарить жизнь — а вместо этого сломали на взлете.
А потом случилось еще более страшное. На веку одного поколения тени голодных предков столкнулись с новым веянием, новой идеологией. Пришли 90-е, свобода и открытый рынок, и принесли с собой «героиновый шик», принесли идею о том, что только худое тело достойно любви, секса, красивой одежды и главное — хорошей жизни и самоуважения.
И одних и тех же девочек сначала кормили до рвоты, а потом, в подростковом возрасте, стыдили за «жирную задницу», обжорство и совершенно неприемлемое пищевое поведение. За невозможность насытиться, невозможность сказать нет или оставить еду на тарелке, за округлые формы — за все то, что внезапно, нелогично и неожиданно из похвального поведения стало самым главным грехом. Грехом, которого надо стыдиться больше любых других. Грехом, полностью перечеркивающим всяческую человеческую ценность грешницы.
Есть ли в этом наша вина и ответственность? Должны ли мы были своими маленькими пятилетними, потом пятнадцатилетними, потом двадцатипятилетними ручками поворачивать вспять ход истории? Исцелять всех наших умерших, бороться с модой и идеологией, одной левой валять коллективную травму? Конечно же, да — но только в том случае, если мы считаем себя всесильными.
Но мы не всесильны. Всесильным, увы, есть место исключительно в палате с Наполеонами. Как бы нам не хотелось считать, что наши выборы определяют все, что мы имеем контроль, — это не так. Мы — пылинки, плоть и прах умерших, которые несет ветер перемен, несет безжалостно и часто совсем не туда, куда нам бы хотелось. С этим очень сложно смириться. Это очень трудно принять.
Но только приняв это, можно принять реальность своего тела. Толстого, худого, живого. Тела, которое формировалось в определенных условиях, тела, которое пронесло нас через все испытания, которое очень старалось быть точно таким, каким его хотели видеть. И не его вина в том, что эти ожидания были настолько шизофренично противоречивы. И не ваша.
Не ваша.
Текст публикуется с разрешения автора
Присоединяйтесь к нашему телеграм-каналу Мнения НВ
Больше блогов здесь