«Младшему ребенку, с которым я работаю, 10 лет». Интервью с психотерапевтом, консультирующей жертв изнасилований, совершенных оккупантами

22 апреля, 11:23
Эксклюзив НВ
После отступления российских войск вскрылись факты их масштабных изнасилований на оккупированных территориях Украины. Теперь с жертвами сексуального насилия работают украинские психотерапевты (Фото:Andrew Angelov / Alamy via Reuters)

После отступления российских войск вскрылись факты их масштабных изнасилований на оккупированных территориях Украины. Теперь с жертвами сексуального насилия работают украинские психотерапевты (Фото:Andrew Angelov / Alamy via Reuters)

Психотерапевт Александра Квитко, работающая с жертвами изнасилований, совершенных российскими военными на оккупированных территориях, рассказывает о самых сложных случаях в своей практике и утверждает: в современном мире такого зверства давно не было

Война России в Украине принесла не только разрушения и убийства, но и многочисленные случаи сексуального насилия, которые русские солдаты совершали и продолжают совершать на оккупированных ими территориях. Теперь многие украинские психологи и психотерапевты оказывают помощь жертвам насилия анонимно и бесплатно.

Видео дня

Психолог и психотерапевт Александр Квитко — один из пяти специалистов, которые с начала войны работают на Горячей линии психологической помощи Уполномоченного Верховной Рады Украины по правам человека. Именно сюда поступает множество звонков от жертв насилия и их родственников. Звонков так много, что иногда Квитко работает круглосуточно.

Согласившись на интервью НВ, она сразу предупреждает: говорить сможет только о случаях, о которых позволили ей рассказывать ее пациенты.

— Кто сегодня, в результате российской агрессии, становятся жертвами изнасилования?

— Речь, конечно, и в первую очередь идет о женщинах, но есть много детей и мужчин тоже. Это важно понять, потому что зверства войны никого не исключают, я веду несколько случаев изнасилования мужчин. Лишь один мне позволил говорить о его опыте. Этот мужчина — инвалид, ему 45 лет, он не смог уйти в армию или в терроборону и был вынужден по состоянию здоровья находиться дома, когда с ним это сделали. Изнасилование мужчин в нашем обществе — табу, от них традиционно требуют мужества, отваги, силы. Мужчины изредка решаются рассказать о такой травме гораздо реже, чем женщины. Женщинам нелегко рассказывать о таком, а мужчинам и подавно.

В своей работе с жертвами изнасилований, совершенных российскими оккупантами, психотерапевт Александра Квитко сталкивается с настолько сложными случаями, что они еще не описаны в психологической практике (Фото: DR)
В своей работе с жертвами изнасилований, совершенных российскими оккупантами, психотерапевт Александра Квитко сталкивается с настолько сложными случаями, что они еще не описаны в психологической практике / Фото: DR

Первые жертвы сексуального насилия начали обращаться ко мне после освобождения Киевской области. Прошло три-четыре дня, и начались звонки, и они до сих пор никак не заканчиваются. После Киева подключилась Херсонщина, села под оккупацией, девушки, которых оттуда вывезли. Эти люди очень боятся, не доверяют никому, одной девочке я высылала фотографию своего паспорта и удостоверения психолога, что я имею право и компетенцию с ней общаться. Мы с ней общаемся так, что у нее выключено видео, а у меня видео постоянно работает, ей нужно меня видеть, потому что доверие у этих девушек очень разрушено.

Обращаются несовершеннолетние молодые люди, обращаются родители изнасилованных детей, самому маленькому ребенку, с которым я работаю, десять лет. У нас на линии работают пять психологов, я беру самые тяжелые из этих случаев, потому что до войны работала с жертвами бытового изнасилования, но тот опыт, с которым мы должны работать сейчас, он намного тяжелее моего предыдущего, и даже опыта наших коллег. из-за границы. Я прохожу супервизию [консультационная встреча психотерапевта с коллегой-специалистом] у израильских коллег, и они говорят, что у них не было таких случаев, с которыми сейчас работаем мы. В современном мире вообще такого зверства давно не было.

— Изнасилования во время войны имеют свою специфику?

— Да конечно. Бытовые изнасилования преследуют цель сексуального удовлетворения насильника. Получение такого удовольствия неестественно, его называют перверсией — раньше это также называли извращением. Чаще такой человек-насильник не умеет получать удовольствие иным образом, чем насилуя. Сейчас мы также имеем дело с извращением, но с большим компонентом садизма, и природа у него другая. На мой взгляд, здесь речь идет главным образом не об удовольствии, а о власти насильника над жертвой. Они получают власть и контроль, не получая частенько даже полового физического наслаждения, только моральное. Несколько девушек мне говорили, что в их случае изнасилование не заканчивалось эякуляцией.

Большинство насильников, по словам девушек, были либо в маске, либо в балаклаве, и это гораздо труднее, чем если бы лица были открыты. Потому что после этого все мужчины становятся для девушки насильниками. По голосу это ребята 20, 25, 27 лет, и я подумала о том, что это возраст путинского режима. Такое ощущение, что насилие для этих ребят всю жизнь было и есть миссией. Они не разбирают, кто для них является объектом насилия, им может стать любое лицо, любого возраста и пола. И это тоже отличает российских насильников войны от бытовых насильников, тщательно выбирающих жертву по какому-то критерию.

В моей практике насилие на войне — это еще и групповое насилие, в котором существует распределенная ответственность за преступление. Были случаи, когда один русский солдат насилует, а другой смотрит. Еще чаще, когда держит кого-то из родных жертв и заставляет смотреть — мать, отца, сестру. Мы знаем, что этот больший травматический эффект оказывает под собой, потому что свидетель травмируется даже больше, чем жертва.

У меня сейчас есть в консультировании две сестры, когда младшую изнасиловали на глазах у старшей, а старшую заставляли смотреть, чтобы запомнила. Они пытаются насиловать публично, чаще всего, что я слышу, это происходило на улице, во дворе, но не в доме и не наедине. Единственные, кто не закрывает лица, — это люди с восточным акцентом. По словам моих клиентов, они не насилуют, они причиняют боль, совершают жестокое насилие, но без изнасилования.

— Что происходит с психикой человека, подвергшегося сексуальному насилию, особенно во время войны?

— Чаще жертва обвиняет себя, и это обвинение во время войны усиливается еще больше. У нас есть пример — мне его позволили рассказывать и мама, и девочка, — когда девочка вышла за пределы дома что-то собрать на огороде для мамы, мама же просила ее не выходить. Девушку увидели русские солдаты, по ее словам, начали касаться в разных местах и потом она ничего не помнит, мама ее нашла без сознания на огороде. Единственное, что она мне сейчас говорит: я виновата, я не должна была уходить, мне же мама сказала не иди, я сама виновата.

Одна девочка 13 лет на мой вопрос, чем я могу помочь ей, сказала мне: пожалуйста, помогите мне изменить ориентацию, я не хочу больше любить мужчин.

Если с бытовым насилием мы можем работать долго и подробно, то сейчас эти дети и девушки, подвергшиеся насилию, часто стоят на подоконниках и хотят прыгать, потому что они не знают, как дальше жить. Многие начинают причинять себе вред, резать руки, потому что душевная боль так сильна, что они избавляются таким образом. Я не могу быть с ними всегда на связи, я ухожу работать с другим человеком, а мне уже пишут: «Извините, Сашенька, я не могу, порезала вот себя».

Такие лица, которые я вижу, лучше бы их никогда не видеть — разорванные глаза, брови, потому что насилие сексуального толка русские солдаты сопровождали избиением, потерпевшие не имели доступа к врачу, поэтому как срасталось поврежденное, так и срасталось.

— Часть девушек, подвергшихся изнасилованию, сегодня беременны. Какие решения они принимают в своей дальнейшей жизни, в чем и как вы помогаете в таких случаях?

— У меня в консультации сейчас четыре беременные девочки-подростка, говорить смогу, с разрешения родителей и самого ребенка, только об одном случае. Это девочка 14 лет, которую изнасиловали пятеро российских солдат, сейчас она беременна. Врачи предупредили мать девушки и саму девушку, что если сейчас сделать аборт, то велика вероятность, что больше детей она иметь не сможет. Семья девочки к тому же очень верующая, поэтому решили оставить ребенка. Это всегда выбор человека, который обращается за помощью, поэтому сейчас мы работаем над тем, как она будет относиться к ребенку, которого родит. Но мне, признаюсь, трудно даже на что-то опираться, потому что в психологической практике таких диких случаев почти не описано.

Но мы должны быть готовы, что после освобождения Херсонщины, Мариуполя, Харьковщины нам придется справляться со многими случаями. Сложность еще в том, что молодые женщины, по крайней мере, сами могут принимать решение, должны ли они оставлять этого ребенка, а с подростками сложнее, потому что там, по крайней мере, до 14 лет — это ответственность родителей, и это очень сложная дилемма.

— По каким признакам родным и близким можно понять, что человек, вероятно, пережил сексуальное насилие? Как правильно обращаться с человеком, который получил такую травму?

— В первую очередь меняется поведение. Такие люди молчат. Среди тех, с кем я работаю, например, есть девочка, которая мне звонит по телефону и молчит. Вместо нее говорю я, слышу ее дыхание в трубке и понимаю, что она здесь и слышит меня. Есть мальчик 11 лет, который тоже во время нашего общения и вне его молчит. Такое молчание может являться симптомом или сигналом. Второе — это желание себе навредить, при этом это не только резать себя или истязать, это и выходить на улицу и ложиться в снег, чтобы заболеть, прижигать кожу, быть пассивными в угрожающих ситуациях для жизни, начать употреблять алкоголь в больших дозах, или курить. Третье — если человек общается, если разговаривает, то у человека вообще нет видения будущего, не существует даже здесь-и-сейчас, есть только прошлое.

Поведение близких зависит от личности пострадавшего или пострадавшей. Но важно быть рядом с человеком. Если человек не ест, постоянно спит, не ходит в душ долгое время — это может быть также признаками глубокой клинической депрессии, и здесь нужна помощь уже даже не психолога, а медицинского специалиста, психиатра. Здесь уже быть рядом не поможет. Мы на горячей линии также работаем с психиатрами рядом, потому что люди, которым нужна сегодня именно психиатрическая помощь и которые звонят нам, их количество выросло.

Важно понимать: человек в контакте или не в контакте с вами. Не в контакте — нужно обращаться к врачу. Если он в контакте, отвечает на вопросы, реагирует на реплики, если вы близкие люди, и если вы тот или та, кому травмированный человек доверяет, можно понемногу заходить на его территорию. Это значит сначала говорить, например: «Доченька, я рядом». Потом спрашивать: «У тебя все хорошо? Как ты сегодня спала?». Потом, если человек вам отвечает, осторожно спросить: «Возможно что-то случилось, ты так печальна.». Двигаться в направлении этого диалога очень медленно и осторожно. Ни в коем случае не давить, если человек отказывается отвечать, просто быть рядом. Нужно вернуть человеку, который испытал такое, доверие к людям.

— Каковы перспективы преодоления такой травмы, особенно если речь идет о детях? Можно ли вернуть их к здоровому общению и отношениям с миром?

— Такую травму невозможно пережить или забыть, но ее можно преодолеть. По своей практике я могу сказать, что многое зависит от психики каждого отдельного человека, а вовсе не от возраста, когда произошло травмирование, или пола. Можно поработать, чтобы травма не всплывала в течение жизни, как определенный триггер, чтобы человек не боялся мужчин, чтобы он снова доверял людям, смог создавать близкие отношения, но забыть это невозможно.

— Из вашей практики, обращаются ли люди, пережившие изнасилования, в полицию, чтобы зафиксировать преступление?

— У людей, подвергшихся насилию, есть мотив уберечь от насилия других. Поэтому я вам рассказываю с их разрешения их случаи. Иногда этот мотив также проистекает из травмы — если я не расскажу никому, что со мной произошло, то другие люди не спасутся. Пока рассказ — это единственное, на что большинство из тех, с кем я работаю, способны. Я очень осторожно своих совершеннолетних клиентов или родителей несовершеннолетних пытаюсь привести к мысли, что преступление нужно зафиксировать. Но многие не готовы. Я знаю, что некоторые случаи у других коллег уже зафиксированы, но у меня в большей степени очень жестокие, звериные случаи, когда девушки едва говорят. Куда им идти в полицию? Они мне чуть-чуть рассказали. В полиции они знают, их будут допрашивать подробно, а они вынуждены будут возвращаться мысленно в ситуацию травмы, и это может ре-травмировать. Я сейчас пытаюсь помогать этим людям всем своим опытом, но не мое дело эти ужасы декларировать.

— Как окружающим обращаться с человеком, подвергшимся сексуальному насилию?

— Главное — быть рядом. Человек, подвергшийся изнасилованию, сложно идет на контакт. Надо постоянно спрашивать, даже маме у своего ребенка, можно ли тебя обнять? Можно ли тебя подержать за руку? Границы личности у этих людей, не только моральные, но и телесные, разрушены. Они сейчас чувствуют себя как тело и как мясо, им нужно вернуть чувство личности, что они важны, что они контролируют себя, свое тело, свои возможности.

Присоединяйтесь к нам в соцсетях Facebook, Telegram и Instagram.

Показать ещё новости
Радіо НВ
X